Что можно есть после операции аппендицит



Бок ныл целый сутки, что-то упрямо ёкало внутри, в то время, когда я спускалась и поднималась по лестницам метро, тряслась в трамвае по пути от бабушки, в то время, когда привычно сокрушала каблуком октябрьские россыпи желудей и старалась не запылить замшевых туфель, шагая среди щедро разбросанных по тротуару листьев платана.

К вечеру я точно решила, что болит у меня как раз аппендицит, и сказала об этом родным. Мама посмотрела на Анкину бледную, испуганную моську и сперва было засомневалась, но, имея обычай доверять детям, решилась позвонить на домашний номер приятелю семьи Мише, прекрасному и гениальному врачу из университета грудной хирургии. Миша не отвечал. Мобильных телефонов тогда не было: решили отправиться в поликлинику без предварительного соглашения. Вечерело. Вместе с папой, который именно пришёл с работы, на публичном транспорте, втроём мы долго ехали в сторону Чиланзара и на закате входили в двери приёмного спокойствия.

Миша был на операции, но его имя сделало своё дело: к нам спустился, целый в белом, большой человек с азиатским пергаментным лицом и, назвавшись Мишиным другом, тут же, по окончании беглого осмотра, уложил меня на каталку и велел везти в отделение.

Операция прошла быстро. Радостный врач перекинул мой свежеудаленный аппендицит через экран, с гордостью демонстрируя мне плоды своего труда.

Удалили, пояснила операционная сестра, вот, налюбуйся!

Дальше я не забываю себя уже в палате, с перебинтованным животом и необычной щелью в стенке над ним, из которой достаточно очень сильно дуло с улицы.

А ведь мне лежать тут до дня рождения, если не продолжительнее, мелькнула идея, так возможно и простудиться!

В будущем так и произошло: в силу различных обстоятельств я заполучила операционные осложнения и задержалась в поликлинике на 7 дней сверх замысла, что разрешило мне познакомиться достаточно близко с соседками по палате и позже часто возвращаться мыслями к каждой из них.

Рядом со мной оказалась дама средних лет, Люба, у которой на протяжении рвоты при отравлении отправилась горлом кровь, в постели у окна стонала с страшной периодичностью весьма полная пожилая узбечка Барно-опа, которой день назад удалили пупочную грыжу, напротив сидела в постели невероятно худая, высокая Валентина, с землистым лицом и язвой желудка, а у противоположной стенки, все время глядя на меня немигающим взором, тихо свернулась под одеялом Ирина с острым панкреатитом.

Молодежи около меня не выяснилось, говорить между собой никто не принимался, сутки был прохладный, мрачный.

Пузо болел и дёргал, встала температура, тошнило и хотелось к маме

Мной владело сиротливое настроение. Пузо болел и дёргал, встала температура, легко тошнило и хотелось к маме.

В первый раз в жизни мне еле удавались такие простые вещи, как вставание, поход в туалет, еда и питье.

Отчаявшись наладить тут жизнь хотя бы с показателями комфорта и без боли, я уснула.

Пришла в сознание утром как будто бы меня кто-то толкнул. Медлительно села на постели и залюбовалась на розовеющие в утреннем среднеазиатском солнце снежники Чимгана: при ясной безоблачной погоде их было замечательно видно с верхних этажей в любой точке города. Солнце поднималось, и вершины гор ежесекундно поменяли оттенки с бледно-розового до кроваво-красного и бело как снег-золотого, их свет слепил глаза.

В то время, когда я стала верующей, этот образ сверкающих бриллиантами горных пиков в рассветном южном небе рисовался мне в праздник Преображения Господня.

В то время, когда краски зари померкли, я приметила, что за широким окном в алюминиевой раме имеется балкон, а на нем фигура в махровом халате. Моя кровать стояла на возвышении: пол в палате был двух уровней, со ступенью между ними. Так вот, с моего подиума я хорошо видела, что на холодном цементном полу открытого всем ветрам балкона сидит Валентина, как кузнечик, согнув долгие ноги в коленях и положив на них локти. С колена свисает узкая Валина рука с сигаретой и крупно дрожит.

Меня потряс данный очевидный кроме того ребёнку диссонанс между яростным пиром во все небо торжеством пробуждающегося дня. И данной сутулой, узкой спиной с выступающими позвонками, такими несуразно большими локтевыми суставами на узких руках, глубокой ложбинкой на тонюсенькой шее и неизвестного цвета седеющими клочковатыми волосами.

Валя нескладно встала и, как в замедленной съёмке, опустив слабохарактерно руки вдоль туловища, начала перегибаться пополам вниз головой, через балконные перила. Меня обуял кошмар.

Я резво подскочила, в первые секунды не чувствуя боли, и практически в два прыжка оказалась у двери балкона. Само собой разумеется, пузо мгновенно скрутило: так обжигающе больно в жизни ещё ни при каких обстоятельствах не было. Слезы брызнули из глаз, я застонала.

Из-за неплотно закрытой двери балкона данный стон донёсся до Валиной тени на охристом линолеуме в оттиске окна на полу нашей палаты. Тень взметнулась, содрогнулась и выпрямилась, всплеснула руками-веточками, неудобно пошатнулась и обширно шагнула за порог.

Да, забыла сказать, положили меня в палату нашего приятеля дяди Миши. Все местные жители с момента пробуждения начинали напряжённо ожидать его, как всевышнего либо в крайнем случае пророка. Сюда он наведывался два раза в сутки в своём крахмальном халате и, блистая светло-голубыми миндалевидными глазами, выслушивал стоны и жалобы Барно-опы, недоуменные вопросы Любы, отчего с ней случился данный необычный случай с кровотечением, хриплый хохот Валентины, которая неизменно шутила и смеялась. Особенно пристально он слушал молчание Ирины, её кожный покров да и нет, и, наконец, приходил по-свойски ругать меня. Была я и глупой егозой, и упала я на его голову, и по большому счету пороть меня было некому. Я робко поддакивала, но облегчать положение лучшего дяди Миши совсем не планировала.

Напротив, я лишь и делала, что нарушала больничную дисциплину и бегала вверх-вниз по лестницам с шестого этажа, по причине того, что мой сосед по дому, Димка, именно на данный момент воспылал ко мне острой симпатией и таскал на край города, аж в университет грудной хирургии, благоухающие розовые букеты. Нянечки, смущаясь, приглашали меня спуститься вниз к кавалеру и любой раз давали предупреждение, что букетам не место в нашем стерильном отделении. Дабы позже махнуть рукой на личные правила и, заглядывая невзначай, вдыхать полной грудью растворенные в воздухе палаты ласковейшие запахи ташкентских чайных роз.

Жизнь, так, быстро налаживалась. Инцидент с моим вмешательством в Валину жизнь мы обе предпочли поскорее забыть.

Ко мне наведалась бабуля Светуля и дала обещание, что выполнит любой из моих кулинарных капризов. Вся палата, замирая, слушала, как я перечисляла грезы: миндальные пирожные с шоколадным кремом. Либо нет. Корзиночки с карамельными абрикосами и взбитыми сливками. Лишь в обязательном порядке сделай ещё как-нибудь грибной жульен с курочкой. И Ханум! Бабуля улыбалась своей неподражаемой улыбкой и кивала. Хорошие соседки позже долго ещё посмеивались над моей больничной диетой а также прозвали меня Жульенчиком, не обращая внимания на то, что дальше корзинок с абрикосом и нескончаемых бульонов дело у нас с мамой и бабулей не шло.

Всю ночь мы не дремали от душераздирающих стонов

Дни, но, не были похожи один на другой. Ночью Барно-опе пригодилось судно, Валя поднялась ей оказать помощь. Не знаю, что имело возможность произойти, но грузная тётушка Барно вскрикнула, залилась позже, прибежал дежурный доктор, сестра с уколом. Всю ночь мы не дремали от душераздирающих стонов. Только под утро несчастная моя соседка уснула.



Днём я подошла к её кровати, стёрла со лба испарину, налила воды в чашку.

Барно-опа, продемонстрируйте шов, попросила неуверено.

Господи, бедная дама! Через целый пузо от одного бока до другого тянулся огромный рубец. В него был вставлен дренаж, по которому стекала в тазик сукровица и какие-то тёмные капли.

Такая громадная грыжа? не выдержала я и осеклась, наткнувшись на ясный Валин взор.

Барно суетливо оправила одеяло и начала смотреть в окно, в которое ветер бросал пряди огромного серебристого тополя и струи дождя.

К Вале приходил супруг. Он горбился и не знал, куда девать большие кисти рук: то перебирал ими халат, то оглаживал свои колени, то переставлял на тумбочке стеклянные флакончики с дезодорантом и духами. Валя при нем прекратила шутить и, по обыкновению, смеяться каркающим своим хохотом, а лишь следила за его неловкими квадратными пальцами и, как будто бы включаясь в игру, невесомыми руками бралась за своё лицо, как словно бы пробуя разгладить эти чужие серые морщины, через чур рано залёгшие в углах губ, глаз, на подбородке. И без того они сидели вдвоём, без звучно и необычно, оба высокие и нескладные. На соседней койке тётушка Барно старательно отворачивалась и прикрывала глаза пухлой ладонью.

Отец приходил с кофром, прямо из издательства. Он бывал рассеян, ощущал себя неудобно в этом женском обществе. Угрюмо молчал, наблюдал по сторонам, стеснялся чужой боли, как здоровый и полный сил человек рядом с лежачими и страдающими людьми, каковые наблюдают на него, не отрывая глаз.

Мы сравнительно не так давно похоронили дедушку, который долго и медлительно угасал, ему не помогли никакие усилия докторов и родных. не забываю, как плохо отдавалось в голове слово аневризма, оно представлялось в виде противной скользкой жабы, удушающей трясины, гангрены, узкой зловонной тины.

Моё сознание съёживалось от навалившейся действительности: все дамы в моей палате были смертельно больны

Любой раз, в то время, когда отец в накинутом на плечи белом халате садился на мою кровать, и на его лбу залегали горестные морщины, все около получало ужасную ясность. Как бы я ни была наивна, моё сознание съёживалось от навалившейся действительности: все дамы в моей палате были смертельно больны. Не было ни язвы, ни панкреатита, ни грыжи, ни отравления. И, думается, только одна Валентина точно знала, что никто из них не жилец. Остальные думали так про Валю, но не про самих себя.

Первой выписали Иру. Она долго переодевалась в простую свою одежду, недоуменно щурилась на ставшую через чур большой юбку. Позже наблюдала на себя в зеркало на стене, трогала пигментные пятна на щеках, вертела в руках тушь и карандаш. Решительным и стремительным штрихом подвела глаза. Оказалась траурная кайма, поразмыслила я. Но Ира удовлетворенно посмотрела на себя ещё раз, припудрилась, заколола булавкой сползающую юбку, исправила ватные плечики на жакете, обернулась.

Девочки, я ж на 25 кг похудела! Понимаете, какая была. Вот, раскидывает руки, чудеса, да и лишь. Нужно новый костюм шить.

Красивая женщина, Ирка, губы накрась, слышь?

Это Валя сидит на панцирной кровати в своей любимой позе, положив локти на согнутые колени. Зашла Ирина дочь глаза в такой же тёмной рамке, на затылке хвост, китайская серая вязаная кофта, пояс с пряжкой, халат.

Мам, пакет не трожь! Я сама возьму. До свидания всем!

Валька хрипло смеётся. Не имеет возможности остановиться. Позже смолкает, вытирает рот тыльной стороной ладони.

До свидания. Да ее , четвёртая стадия, вон, Михал Саныч подтвердит.

В палату входит дядя Миша, руки в карманах сжаты в кулаки. Это кидается в глаза кроме того мне.

Ложитесь, продемонстрируйте пузо.

Дальше простой осмотр, шутки, внимательные вопросы, пустая Ирина кровать, тётушка Барно плачет, Люба не понимает, из-за чего её не выписывают, Валя снова сидит со своей ложбинкой на узкой шее. Заглядывает нянечка убрать белье с Ириной кровати, Миша идёт ко мне.

Так, Аня, ты меня уже замордовала своими розами и женихами, осознала? Выпишешься, приду в гости лично вздую и папе твоему строгача за воспитание дочери вкачу, показывает символ из громадного пальца и оттопыренного мизинца. Заслужили мы с ним. А ты что это. Испарина. Бяка такая, а? Температуру мерила? Вот паразитка! на данный момент я тебе всажу укольчик, ожидай.

В действительности сосед Димка мне резко разонравился. Не знаю, как это произошло, но его назойливая любовь начала вызывать во мне уже на втором букете чувство глубокого разочарования и чувство полной несвоевременности и абсурдности происходящего. Мне было больно, из стенки дул обжигающе холодный южный ветер, рядом стонала Барно-опа, Люба, как заведённая, все твердила, что её по ошибке тут держат доктора-изверги, Валя саркастически на все это взирала.

А мне то и дело приходилось бегать вниз в мраморный холодный холл поликлиники, позже наверх, по пустым долгим лестничным маршам, насквозь пронизанным сквозняками. Было некомфортно отказаться, и я бежала, неся в одной руке колючие стебли роз, другой зажимая пульсирующий шов, пробуя избавиться от раздражающе навязчивых и тревожных Димкиных глаз в обрамлении долгих ресниц, каковые практически преследовали меня все эти дни.

Выписали Валю в мой сутки рождения. Бабуля в честь 15-летия старшей внучки с утра принесла в поликлинику запрещённые всеми мыслимыми и немыслимыми хирургическими уставами корзиночки со взбитыми сливками. Дядя Миша, которого бабуля знала мальчишкой, столкнулся с ней в дверях в этот самый момент же взял в руку одну корзинку в пергаментном стаканчике. Пробовал сбежать, но его вежливо вернули и дали корзинку в другую руку, для Леночки. Все дружно разулыбались, отметив как бы падение нимба со своего божества, и усомнились в том, что ему столько лет, сколько давали сперва.

Да он мальчик совсем, сказала с неожиданно появившимся выговором Барно-опа.

Но, бабуля не стала поддерживать данный разговор, тем более что сейчас в палату вошли высокая статная дама и большой мальчик лет двенадцати с шапкой льняных волос.

Мам, наряжайся, вот вещи, ребенок протянул Валентине старомодную авоську, из которой выглядывало клетчатое узкое пальто.

Он взглянуть на неё в упор, отвернулся, посмотрел искоса, пряча глаза, низко наклонил голову и буркнул, что подождёт за дверью.

Тёть Лен. Поможешь ей?

Бабуля положила руку мне на лоб. Рука мало дрожала.

Температурка, Ануля. Пузо болит?

Мне хотелось плакать, но я не имела возможности: из-за бабули, Валиного сына, бледный профиль которого я видела в дверях, из за какого-либо своего внутреннего озлобления. Меня душила обида, болела голова, корзиночки эти на тумбочке. Розы на столе, броское солнце в окне. Пришла медсестра и поставила литическую смесь. На градуснике было 39,6.

Валя надела колготки сеточкой, клетчатое пальто выяснилось тёплым шерстяным костюмом, шелковая блуза. Все смотрелось на ней совсем не смешно, особенно пузыри на юбке, затянутой поясом, и широкие складки там, где блузу возможно было обернуть около Вали три раза. И узкие запястья, выпадающие из широких манжеток, и огромные лаковые ботинки на каблуках, каковые были толще её щиколоток.

Валя прошлась щеткой по волосам, накрасила губы красной помадой. Глаза ее тускло и тоскливо наблюдали из запавших глазниц.

Что можно есть после операции аппендицит

Девочки, я покурю напоследок. Открыла балконную дверь.

Нет! со страхом закричала я со своей кровати.

Что можно есть после операции аппендицит

Все взглянуть на меня: бабуля подняв брови, мальчик заплаканно, с опаской, из за двери, Валина сестренка-красавица с гримасой боли на лице, Люба с удивлением, на миг вырвавшись из круга своих однообразных мыслей, тётушка Барно как птица, скосив в сторону тёмный глазок. И лишь Валя, не обернувшись в мою сторону, неудобно кивнула, прощаясь, и, сопровождаемая негромким стуком своих каблуков, вышла в коридор.

Я лежала в холодном поту, заплаканная и несчастная

Бабуля ушла, температура дремала. Я лежала в холодном поту, заплаканная и несчастная. Димка принёс очередной букет и какой-то презент на мой сутки рождения так сказала дама, вставшая в отделение с первого этажа прямо к нам в палату. Пришлось подниматься, выходить в коридор. Дяди Миши нигде не было видно. Шатаясь, я попросила привычную нянечку передать Диме записку, в которой написала, чтоб он больше не приходил. И дабы унёс свои подарки назад. Нянечка ушла, но скоро возвратилась, недовольная и сердитая. Дескать, у лестницы вас ожидает юный человек.

На площадке перед дверями Чистой Хирургии стоял Димкин закадычный приятель, Тимур. Он весьма упорно убеждал меня спуститься вниз, твердил, что Дима чуть не плачет, что запрещено так поступать, что нужно забрать букет, Диму с букетом наверх не пускают.

Практически теряя сознание, я побежала за Тимуром, около меня вращались лестничные марши, сердце колотилось, по щекам катились слезы. Внизу Дима что-то горячо сказал, больно сжав мои пальцы ледяной ладонью. Я ничего не помню. Взяла опять эти колючки, прижала к груди, прочно, до крови.

Отправилась прочь. Проходя мимо урны, с опаской положила в том направлении цветы.

К ночи температура увеличилась до 40,5.

В то время, когда Миша меня выписывал, то по большому счету не сказал ни слова. Лишь глазами блистал и зверски хрустел кулаками в карманах. Мама ничего не подмечала, радовалась, что я скоро буду дома, и улыбалась, глядя на мою, постройневшую без бабушкиных жульенов, фигуру.

на данный момент, через четверть века, я бы сказала дяде Мише, что взрослеть это неизменно больно, причём всем около. Но, думаю, он и сам знает.

16 ноября 2016 г.

lyudmila Toll 17 ноября 2016, 08:00

я также из Ташкента и также перенесла операцию аппендицита но лежала в Ташми сделали неудачно. и затем еще раз оперировал известный военный хирург бывший участник ВОВ в клинике авиационного объединения имени Чкалова к сожалению имя хирурга не помню это 30 лет тому назад поню только что по окончании операции скоро он уехал с женой на куррорт и там умер мы тогда все были в шоке по причине того, что он был вправду весьма гениальный и весьма видный большого роста прекрасный стройный голубоглазый мужчина и в него были влюблены все дамы поликлиники и никто не верил что ему тогда уже было 70 лет вот такая история

Иоанна 17 ноября 2016, 00:00

Грустный рассказ. прочла его 2 раза и. хочется сказать Всевышнему Благодарю за каждую минуту жизни! Анна, рассказ хороший, необходимый! пишите еще

МаринА 16 ноября 2016, 22:00

Не слушайте никого. Пишите. Опыт придёт, а с ним умение сколачивать сюжеты.

александр китов 16 ноября 2016, 21:00

Ника 16 ноября 2016, 20:00

Статьи по теме